Сопротивление возникает на стыке глубокой исторической привычки, столкновения разных оптик познания, психологической самозащиты и новых технологических иллюзий. Разговор о телесности затрагивает само наше представление о том, что значит быть взрослым, автономным и разумным человеком. Попробуем разобраться детально.

Чтобы понять этот скепсис, стоит оглянуться на то, как формировалась западное представление о человеке, а еще точнее — о субъекте. Столетиями в европейской традиции выстраивалась жёсткая иерархия: разум — это область достоверного и универсального, а тело — источник изменчивых, субъективных и обманчивых импульсов. Ещё в античности платоновская линия мысли задала тон, представив чувственность как помеху для чистого познания: «...если, не расставшись с телом, невозможно достичь чистого знания, то одно из двух: или знание вообще недостижимо, или же достижимо только после смерти... А пока мы живы, мы, по-видимому, тогда будем ближе всего к знанию, когда как можно больше ограничим свою связь с телом...» (Платон. Федон, 66e–67a). Позднее христианская традиция добавила к этому идею о том, что плотские импульсы нуждаются в постоянном надзоре со стороны воли и духа. В XVII веке Рене Декарт закрепил это разделение концептуально, превратив тело в механизм (протяжённое тело), существующий отдельно от мыслящего сознания. [У Декарта на самом деле было все чуть сложнее, но, к сожалению, закрепилось именно такое понимание картезианского человека.]

Такое разделение на высшее и цивилизованное — разум и душу — и низшее — чувства, телесное, смутное носило также и социальный характер: способность дистанцироваться от чувств и мыслить абстрактно исторически ассоциировалась с маскулинностью и высоким статусом, тогда как эмоциональность и зависимость от физиологии приписывались фемининности. Лишь в XX веке с развитие феминистских исследований этот идеал «взгляда из ниоткуда» был поставлен под сомнение, напомнив о концепции ситуативного знания: любой человек познаёт мир не из абстрактной точки в вакууме, а из конкретного тела с его историей и социальным положением (1).

Индустриальная эпоха, в свою очередь, перевела картезианскую философию, сводящую (достойное) существование к мышлению, на язык жёсткой повседневности. Фабрика, массовая армия и современный город превратили тело в производственный ресурс, который должен работать в заданном извне ритме, выдерживать нагрузки и не мешать выполнению задач (2). В этой логике усталость, боль или напряжение воспринимаются не как информация, а как технический сбой, который нужно устранить ради эффективности. И увлечение биохагингом воплощает ту же самую идею. Хотя человек перешел от конвейера в светлый офис, отношение к телу как к функции осталось прежним. Пока тело остаётся управляемым объектом, культура эффективности и контроля аплодирует. Но когда эмбодимент предлагает изменить отношения власти внутри самого человека — перестать подавлять телесную реакцию, замечать её, включать в пул значимой информации и т.д. — это звучит как покушение на привычный порядок.

Стоит при этом заметить, что столь острое сопротивление идее телесного познания — во многом специфическая черта западной модерной культуры. В традициях, где изначально сложилась другая модель человека, необходимости «соединять тело и разум» просто не возникало, потому что их оттуда не исключали.

Например, в классической китайской философии центральное понятие синь (сердце-разум) изначально объединяет логическое рассуждение, намерение, эмоции и нравственное суждение. В традиционной японской эстетике и боевых искусствах категория ма — пространственно-временного интервала между людьми — делает позу, дыхание и дистанцию непосредственными создателями смысла ситуации, а не фоном для беседы. В африканской философии убунту человек вообще формируется исключительно в телесном и социальном взаимодействии с другими. Западная культура охотно импортирует практики вроде йоги или медитации, но превращает их по сути в гигиенические инструменты для снижения стресса, отсекая стоящую за ними философию целостности.

Основной скепсис и главная претензия к эмбодименту обычно крутятся вокруг тезиса о его ненаучности. И тут правда есть проблема. Но связана она в значительной мере с устройством современной науки и особенностью самого эмбодимент подхода.

Эмбодимент по своей сути, и как исследовательская программа, и как практика, строится на внимании к субъективному опыту — к тому что и как ощущается, проживается и наполняется индивиуальным смыслом от первого лица. Философским истоком этого взгляда является феноменология Мерло-Понти и его концепция проживаемого тела (lived body).

Однако современная модерная наука в своей рациональности, объективности и стремлении узнать как все на самом деле, строится на позиции третьего лица. Чтобы получить объективное знание, исследователь должен максимально дистанцироваться от объекта, исключить собственные ощущения и свести явление к измеряемым показателям. В медицине это породило то, что Мишель Фуко называл «медицинским взглядом»: тело изучается снаружи как набор органов, измеряемых показателей и нейронных связей.
Этот подход дал человечеству всю своременную медицину, но у него есть слепое пятно. С позиции третьего лица мы можем измерить частоту пульса, уровень кортизола или электрическую активность мышц. Однако эти данные ничего не скажут о том, каково это — переживать данное состояние изнутри. Этим занимается позиция от первого лица, изучающая непосредственный, проживаемый субъективный опыт.
Почему, например, одна и та же деловая ситуация для одного человека ощущается как азартный вызов, а для другого — как парализующая угроза? Ответ лежит на стыке физиологии и личного проживания.

Но в культуре, где единственным критерием истины признан взгляд внешнего наблюдателя, информация, полученная от первого лица, автоматически понижается в статусе и объявляется «ненаучной субъективностью». Более того, одно из исследований показало, что нам, людям, свойственен «интуитивный дуализм»: чем сильнее субъективное переживание, тем труднее нам представить его как предмет строгого научного анализа (3). Мы так научились, и так нам привычно.

Где же проходит граница между наукой и не-наукой/эзотерикой?
Под одним зонтиком сегодня действительно соседствуют строгая наука и откровенный мистицизм, но между ними проходит чёткий водораздел — по языку описания, критериям проверяемости и готовности признавать ограничения.

Научный подход к телесности — это нейробиология, когнитивная наука о воплощённом познании (embodied cognition), исследования интероцепции и клиническая феноменология. Здесь работают с проверяемыми гипотезами: изучают, например, как двигательный опыт формирует понятийное мышление, как мозг интерпретирует внутренние сигналы организма, как подробная информация о телесном состоянии влияет на психическое здоровье и т.д. При том, что вокруг популярных научно-популярных теоретических моделей (напр., Порджес и Ван дер Колк (4)) сегодня идут серьезные академические дискуссии о качестве доказательной базы — это нормальный процесс самоуточнения науки, который не отменяет научности самого эмбодимент подхода.

Эзотерика — это другой пласт человеческих знаний, в чем-то дейтствительно противоположный научному. Эзотерика на языке образов и метафор предлагает человеку смыслы и ответы на вопросы, как раз относящиеся к его внутреннему опыту и переживаниям. Эти ответы не нуждаются в проверке, доказательстве или верификации. И в науке, и в эзотерике человек пытается понять что это, почему, как устроено. Но способы получить ответ будут разными. То есть эзотерика (а заодно и поп-психология) начинаются там, где проверяемые механизмы подменяются непроверяемыми метафорами, возведёнными в ранг буквальной истины.

В современной культуре существует довольно сильная потребность отделять научное знание от эзотерики, магического мышления и псевдонаучных утверждений. И эта потребность сама по себе вполне оправданна. Но у неё есть побочный эффект: некоторые темы оказываются практически заражены ассоциациями. Телесность — одна из них.
Когда речь заходит о телесном и эмбодименте, срабатывает автоматическая ассоциация: тело = эмоции = иррациональность = эзотерика. Но человек, который не знаком с предметом, не всегда способен их различить. Он просто видит знакомый набор слов: тело, ощущения, травма, осознанность, нервная система — и относит всё к одной категории. И возникает своеобразный эффект репутационного переноса: сомнительные утверждения одних фактически дискредитируют вполне обоснованные исследования других, и, как следствие, критика конкретного псевдонаучного утверждения незаметно превращается в критику самой возможности телесного познания. Плохой пиар эзотерики рикошетом бьет по любому упоминанию тела вне функциональности, и человек захлопывает дверь, просто чтобы защитить свою интеллектуальную строгость.

Для современного человека (по крайне мере, для многих) рациональность — это основа идентичности. Не дай мне бог сойти с ума — все еще очень актуально. Признать, что фокус внимания, настроение и выбор зависят от физиологии и двигательных привычек, значит расписаться в том, что мы не являемся полностью автономным центром управления собственной жизнью. Если нам говорят, что вся наша так тщательно выстроенная рациональность оказывается связанной с телом, нам начинает казаться, что речь идёт о чём-то сугубо биологическом и автоматическом, а значит, неподвластном сознательному выбору (5). В итоге предложение исследовать телесную составляющую собственного опыта может восприниматься как предложение отдать управление каким-то непонятным процессам. Хотя на практике работа с телесным осознаванием предполагает прямо противоположное: увеличение способности замечать автоматические реакции и выбирать, как на них отвечать.

Если рациональность — важная часть идентичности, то предложение признать телесный опыт источником знания может восприниматься как понижение статуса рационального субъекта.
И тогда критика становится эмоционально заряженной ещё до обсуждения аргументов. Таким образом, разговор об эмбодименте затрагивает не только представления о теле. Он затрагивает представления человека о собственной рациональности, автономии и способности контролировать свою жизнь. А это уже довольно чувствительная территория. Защищаясь от разговора о телесности и внимания к ней, человек защищает не столько конкретное убеждение, сколько представление о себе.

У скептиков есть и опора на личный опыт: тело действительно может вводить в заблуждение. Тезис «тело никогда не врёт» не является истинным. Тело, конечно, может и врать в том смысле, что оно подает разные сигналы, которые могут приводить к нежелательным последствиям. Привычная тревога может восприниматься как свидетельство опасности, даже когда опасности нет, возбуждение — как свидетельство привлекательности, страх нового превращается в интуитивное убеждение «это не моё», а недостаток устойчивости правращается в гонку за достижениями или в зависимые отношения. Так что это ваша (наша) опора на тело и внимание к телесным реакциям — крайне ненадежный источник! Но здесь-то и происходит подмена: из того, что телесные сигналы могут быть ошибочно интерпретированы, делается вывод, что они вообще не являются источником информации. Но по факту внимание к телесному — не предложение отказаться от критической проверки, а наоборот, расширение возможностей.

А еще тело — это территория, которую человек привык считать подчинённой. Здесь можно снова вспомнить Мишеля Фуко, но перенести его наблюдения на уровень повседневной жизни.
Современный человек привык относиться к телу как к системе, которую нужно обслуживать и контролировать. Тело постоянно выступает как источник помех, которые необходимо корректировать ради выполнения задач. И в этой системе координат предложение обратить внимание на телесное может звучать как предложение изменить отношения власти. То есть не управлять телом и не подчинять его требованиям разума, а вступить с ним в какие-то иные отношения: исследовать, пробовать понять, какую информацию оно несёт.

И еще одна возможная причина — телесный опыт подрывает иллюзию полной автономности.
Рациональный субъект в привычном представлении — это человек, который сам определяет, что он думает, чего хочет, почему принимает решения и как действует. Он как будто является центром управления собственной жизнью.
Но если мы начинаем всерьёз исследовать телесность, обнаруживается, например, что восприятие зависит от физиологического состояния, или что привычные реакции формируются задолго до сознательного решения, а социальные отношения и культурные нормы буквально входят в организацию повседневного телесного опыта.
Иными словами, человек оказывается гораздо менее автономным и гораздо более зависимым от своего организма, истории, среды и других людей, чем ему хотелось бы думать. Это может быть неприятным открытием, особенно для культуры, которая высоко ценит индивидуальную автономию, самоконтроль, рациональность и личную ответственность.

Так что возможно, сопротивление эмбодименту связано не только с тем, что люди не знают современных исследований тела. Возможно, трудно принять саму идею, что человек не вполне прозрачен для самого себя, не полностью автономен и не очень-то управляет процессами, через которые он воспринимает мир, формирует смыслы и принимает решения. Признание тела участником таких процессов делает эту ограниченность видимой, и разговор о телесности становится разговором о границах человеческого контроля над самим собой.

И чтобы еще сильнее все усложнить, у нас теперь есть ИИ.
Мы наблюдаем как они пишут сложные тексты, рассуждают и поддерживают диалог, не имея ни человеческого тела, ни биографии. Мы видим нечто вполне разумное, но не телесное.
Так значит Декарт был прав, и разум вполне может существовать без тела?

Искусственный интеллект одновременно и воспроизводит старую западную иерархию «разум выше тела», и ставит её под сомнение. С одной стороны, ИИ выполняет интеллектуальные действия без непосредственного опыта физического пребывания в мире. И как будто, это
прямое подтверждение того, что мышление, как мы его знаем, в принципе может существовать без тела. Это очень напоминает философскую традицию, в которой рациональное сознание рассматривалось как нечто принципиально отделимое от телесного существования. Мы с радостью принимаем определённые виды интеллектуальной деятельности за исчерпывающее определение мышления.

Одновременно с этим внутри иследований ИИ активно обсуждается проблема заземления знания (symbol grounding problem) (7).
Человек понимает фразу типа «Я стою босиком на холодном полу» не только благодаря знанию значений слов. Мы из знаем как это — стоять, чувствовать температуру и поверхность, распределять вес и т. п. Это есть в нашем опыте тела и ощущениях. Более того, при прочтении этой фразы в моторной коре активируются группы нейронов, овечающих за это действие (6). телесный опыт участвует в формировании смысла фразы.
У языковой модели другой путь. Она обучается на огромном количестве текстов, созданных людьми, которые имеют подобный опыт. Она обнаруживает закономерности, связи, контексты, ассоциации и способы описания этого опыта. Одно из исследований показало, что модели довольно хорошо воспроизводят некоторые нетелесные характеристики понятий, но хуже справляются с тонкими сенсорными и двигательными характеристиками (8).

Таким образом, ИИ фактически ставит новые вопрос: какая часть человеческого знания может быть получена из языка, а какая зависит от непосредственного телесного взаимодействия с миром? Или даже более кардинально: что что значит быть человеком?

И здесь хочется вернуться к философским истокам эмбодимента, а именно, к Мерло-Понти.
Его идея тела как субъекта восприятия приобретает дополнительную актуальность: человек — не просто носитель интеллекта, который случайно находится в физическом теле, он существует через телесное отношение к миру.

Нежелание обращаться к телесности и отнесение эмбодимента к эзотерике связано с тем, что эмбодимент затрагивает сразу несколько важных представлений о человеке, знании, рациональности и контроле. Идея, что тело может быть источником информации, участником мышления и способом понимания себя и мира, ставит под вопрос привычное распределение ролей между разумом и телом. Соберем все воедино.

1. Историческое разделение разума и тела
В европейской философской традиции постепенно укрепилась модель, в которой разум ассоциируется с мышлением, объективностью и познанием, а тело — с материей, чувствами, желаниями, ограничениями и ошибками восприятия. В результате идея о том, что тело может участвовать в производстве знания, воспринимается как пересмотр привычной иерархии: разум должен знать, тело — исполнять.

2. Индустриальная культура превратило тело в функцию
Индустриализация, урбанизация и массовые войны усилили представление о теле как о ресурсе, инструменте и объекте управления. Тело должно быть работоспособным, дисциплинированным, выносливым, предсказуемым, эффективным. Его состояние важно прежде всего с точки зрения способности выполнять функции. В такой системе координат тело — то, чем нужно управлять, а не то, к чему нужно прислушиваться.

3. Идея телесности угрожает привычному образу рационального субъекта
Современный человек во многом воспитан в представлении о себе как об автономном субъекте, который способен наблюдать, анализировать, принимать решения и контролировать собственные действия. Эмбодимент предполагает другую модель: наши восприятие, суждения и решения не существуют отдельно от телесного. Это значит, что мы не полностью прозрачны для самих себя и не всегда можем объяснить свои решения исключительно рациональными причинами.

4. Тело воспринимается как ненадёжный источник информации
У этого недоверия есть вполне практические основания. Поэтому призыв «слушать своё тело» действительно может звучать сомнительно. Сам по себе телесный сигнал ещё не объясняет, что происходит и как его следует интерпретировать.

5. Репутация телесных подходов осложняется реальными методологическими проблемами
В современной культуре под зонтичным понятием эмбодимент соседствуют очень разные направления. У них разные основания, методы и стандарты доказательности. Скепсис в таких случаях вполне понятен. Но расширение всего, относящегося к телесности, к эзотерике ничем не оправдано и свидетельствует об отсутствии понимания вопроса.

Так что сопротивление идее обращения к телу — это отчасти сопротивление пересмотру привычной модели человека. Но ничего, ИИ рано или поздно подтолкнет нас всех к этому пересмотру.